Мы пошли в этот бой. И выиграли

Впервые эхо чернобыльской трагедии меня коснулось в конце мая 1986 года. Уже более двух недель во всех средствах массовой информации главной темой была катастрофа, произошедшая на атомной станции. 

В один теплый солнечный день, спокойно работая на своих шести сотках, я услышал, что чей-то голос выкрикнул мою фамилию. Смотрю, бежит водитель с нашей «дежурки», машет руками и кричит: «Давай бросай свои дела, срочно вызывают на работу». Наверное, ЧП на буровой произошло, подумал я, если меня снимают с выходного. И уже по дороге он рассказал, что несколько человек от нашего УБР (Управление буровых работ) отправляют в Чернобыль, что всех уже собрали и ждут только меня, и что в аэропорту стоит самолёт и ждёт нас (такой тогда поднял переполох звонок из Москвы). И вот все командируемые собрались в коридоре управления. Мы были в некотором недоумении. Казалось бы, какое имеют отношение нефтяники к аварии на ЧАЭС? Ведь мы не строители, не энергетики и тем более не атомщики. Сейчас-то уже понятно, как было дело. По всей вероятности, после того, как в правительстве выяснили масштабы катастрофы и определили, какими силами и средствами ликвидировать произошедшую аварию, на первый план вышла задача нейтрализовать реактор как источник радиационных выбросов для того, чтобы потом можно было приступить к возведению саркофага. И как один из вариантов было принято решение залить реактор раствором цемента. А у нефтяников для этого имеется всё необходимое оборудование, тем более что это оборудование мобильное. Поэтому поступил приказ из Миннефтепрома выделить необходимое количество людей. Желательно должны быть опытными специалистами, относительно молодыми, обязательно женатыми и иметь детей. По такой рекомендации мы попали в число командируемых. Ничего этого тогда мы не знали. После напутствия об особой важности правительственного задания и его достойном выполнении было сказано, чтобы мы были готовы к отъезду в любой день, как только поступит звонок.

Дома состоялся «крупный» разговор с женой, которая была категорически против и требовала отказаться от этой поездки. Дело в том, что, несмотря на завуалированность информации, поступающей из Чернобыля, в СМИ всё же просачивались вести о заболевших и даже умерших сотрудниках станции, первыми вступивших в борьбу с радиацией. А тут предстоит нам командировка. Значит, посылают на замену этих несчастных. Так думала жена, и её женская интуиция подсказывала, какие тяжелые могут наступить последствия. И, конечно, она была права. Но мы, послевоенное поколение, выросшее в семьях фронтовиков, с детства слышавшее скупые рассказы о тяжёлых, а порою трагических буднях войны, гордились боевыми наградами наших отцов. И нам хотелось быть хоть чуточку похожими на них. Мы с раннего возраста впитывали, что защита Отечества от опасности - святой долг каждого. Не мог я отказаться и тем самым послать вместо себя кого-то другого на это рискованное предприятие, в эту опасную неизвестность. И коли уж мне выпал такой жребий, то исполнять положенное я должен сам. Через несколько дней после объявления первая группа, собранная с трёх предприятий Нефтекамска в количестве пятнадцати человек, была отправлена в Уфу. Там сформировали команду, собранную из разных городов Башкирии. Нам выдали спецовку, респираторы, а через пару дней посадили на самолёт и отправили в Киев. Не сразу нас направили в Чернобыль. Привезли в Киево-Печерскую лавру. Расположили в одном из монастырей, где коридор был без единого окна, в каких-то мрачных, хоть и побеленных комнатах. Это были монашеские кельи со сводчатыми потолками и узкими сводчатыми окнами. Кстати, название Печерская лавра получила потому, что первые монахи селились тут в пещерах, которые сами копали на берегу Днепра, поэтому в последующем монастыри получились как бы встроены в берег. 

Через несколько дней поступила команда выезжать. За нами был закреплён автобус «Икарус», на котором выехали к месту нашей дислокации. Привезли в Ивановский район, на одну из баз отдыха с летними домиками. После расквартирования было объявлено, что завтра выезжаем на станцию и приступаем к работе. Подъем в 6.00, утренние процедуры, садимся в автобус и едем в соседнее село в столовую на завтрак. Получаем сухой паёк на обед: банку тушенки, бутылку минералки, хлеб, и вперёд, на станцию. Добирались до неё с тремя пересадками. «Икарус» возил нас только в чистом пространстве, до 30-ти км зоны. На границе зоны садились в другой автобус и ехали до города Чернобыль, а от города до станции - уже на третьем автобусе.

Первое ощущение от радиации получаешь физически, за несколько километров до станции. Во рту под языком появляются легкая кислинка и металлический привкус, чем-то напоминающий, как будто прикоснулся языком к клеммам плоской советской батарейки от фонарика (старшее поколение это помнит). На вопрос, что это такое, сопровождавший нас представитель сказал, что это и есть радиация. Потом к этому то ли привыкаешь, то ли забываешь, то ли просто перестаёшь это ощущать.

По дороге от города на станцию идёт поток сплошного, непрекращающегося движения грузовых автомобилей, автобусов, разного рода спецтехники, военных автомобилей с солдатами, бронетранспортёров, а в воздухе барражируют большие военные вертолёты. Вдоль дороги стоят совместные, военных с милицией, посты КПП, а также пункты дезактивации. Шум автомобилей, рев тяжелой техники, рокот вертолётов создают обстановку, как будто находишься в прифронтовой полосе перед наступлением. За этим непрерывным движением чувствуется такая мощь, которая собрала и направила это огромное количество людей и техники на устранение последствий доселе невиданной катастрофы, что это вызывало, с одной стороны, чувство уверенности от сопричастности к этому грандиозному движению, а, с другой стороны, тревогу, что, видимо, силён тот невидимый, «требующий жертв минотавр», название которому радиация. 

Первое впечатление от увиденного на станции - это работа привлеченных сюда тысяч людей, множества самых разнообразных машин и механизмов, деловито выполняющих определенную работу. Каждый занят своим делом, но никто никому не мешает в этой, казалось бы, сутолоке. Это было похоже на гигантский муравейник, но муравейник хорошо отлаженный, хорошо организованный. 

На станции был проведен инструктаж, суть которого заключалась в том, чтобы мы не отходили далеко от группы индивидуально, так как любой объект на станции может быть опасен, потому что имеет свойство накапливать радиацию. Выйдя из автобуса, мы собрались в кружок и непринуждённо балагурили на тему: «Ну и где же тут ваша радиация?» Ощущение опасности напрочь отсутствовало: было тепло, солнечно, а ещё удивительно чистый, как будто озонированный воздух. Пока руководитель нашей команды ходил на доклад о нашем прибытии, мы с напарником, с которым работали одним экипажем дома, а потом и в Чернобыле, решили сходить на водоем, находящийся неподалеку. Это был, наверное, канал, на середине которого мы увидели, что на поверхности воды лежит вверх брюхом большая, около метра, белая мертвая рыбина. У нас как-то сразу пропало желание здесь находиться, и мы быстренько оттуда ретировались к своим.

Подошедший с нашим руководителем представитель штаба по ликвидации аварии поставил задачу: насколько это возможно, попытаться заглушить источник открытого излучения, коим является взорвавшийся реактор, продолжающий свое губительное воздействие. И сделать это мы должны на знакомой нам технике.

Он указал туда, где на площадке перед станцией стояло большое количество самой разнообразной нефтяной техники. Тут были автомобили с какими-то насосами, с квадратными ёмкостями, с треугольными бункерами, автомобили-цементовозы, да ещё стояли приданные пожарные машины для подачи воды. Находились они относительно друг друга в самых разных положениях. Для человека несведущего это кажется хаотично разбросанным явлением. Ещё больше усиливали впечатление хаоса разбросанные по земле и переплетённые между собой откуда-то и куда-то идущие шланги, пожарные рукава и трубы. На самом деле всё было чётко выверено, расставлено, собрано в единый комплекс, соединено между собой и с той главной трубой, через которую мы должны были качать раствор цемента в реактор. Нас распределили по агрегатам, мы быстренько разобрались в этом «хаосе» и, не теряя времени, по команде, дружно, как музыканты в оркестре, приступили к привычной работе. Единственное отличие было в том, что используемый цемент был марки 1000. К примеру, в строительстве используют цемент марки 400, нефтяники в бурении применяют марку 700. Тысячный цемент отличается тем, что, как только движение раствора останавливается, он тут же схватывается. Видимо, там, «наверху», на это и был расчёт, что, попав в реактор он моментально схватывается и, постепенно нарастая, должен закупорить его. Нам нужно было быть очень внимательными, не допускать никаких остановок, никаких сбоев, чтобы, как говорят буровики, не оставить «козла», т.е. схватившийся в трубах цемент.

Закончив работу, мы шли в административный корпус. Там, в вестибюле, в центре зала была насыпана большая куча белых таблеток. Говорили, что это йод, что, дескать, он выводит радиацию. Каждый должен был таблетку проглотить. Потом по коридорам шли в душевую. Перед душевой всю одежду бросали в кучу. Заходили в одну дверь, помывшись, выходили в другую. Каждый раз выдавали совершенно новую белую одежду: от колпака до обуви, похожей на тапочки. По этому поводу шутили: «Ну вот, уже и белые тапочки выдали...». А ещё в комплекте была белая маска на лицо, пропитанная чем-то неприятным и даже противным, которую всё время хотелось снять. Поначалу такая расточительность нас, советских людей, привыкших жить скромно, удивляла. Казалось бы, подумаешь, один день всего в ней отработал, спецовка ведь ещё достаточно чистая. Но, как потом оказалось, за те несколько часов нашей работы на открытой площадке она настолько «пропитывалась» радиацией, что сама становилась источником повышенного уровня зараженности.

Помывшиеся в душе должны были ждать остальных тут же, в помещении, не выходя на улицу, потому что в бетонном корпусе уровень был, как нам говорили, чуть выше естественного фона. Когда все помылись, дружно выходили, быстренько садились в автобус и сразу уезжали. Надо отметить, что, направляясь на станцию, мы только меняли автобусы, обратный путь проходил гораздо дольше и был несколько сложнее. На каждом КПП останавливались, дозиметристы проверяли уровень зараженности. Если транспорт соответствовал уровню, установленному для этого КПП, шел дальше в более чистую зону. Если не соответствовал, проводили дезактивацию, т.е. обмывали каким-то раствором и снова проверяли. Такие манипуляции проводили на каждом КПП. Так что, пока выберемся из зоны, проходят часы. Чем дальше от станции, тем чище должна быть территория, тем строже должен быть контроль, тем меньше должен быть уровень.

Так, однажды по дороге «домой» останавливаемся на одном из КПП. Автобус наш помыли, проверили уровень - не соответствует нормативу, помыли, проверили ещё раз - не соответствует, третий раз помыли, проверили - дезактивации не поддаётся. Нас высадили, тут же подогнали другой автобус, и мы поехали дальше. А тот отогнали на «кладбище техники», т.е. свалку зараженной техники, которую в дальнейшем использовать было запрещено. В тот период это была уже достаточно большая куча, находящаяся в стороне от дороги в двух-трех километрах. Каждый КПП - граница определенной зоны. Самая «грязная» из них - это территория вокруг станции. Поэтому там постоянно дозиметристы держали на контроле обстановку. Во время рабочего процесса они и между нашими агрегатами ходили со своими «миноискателями», измеряя фоновый уровень и степень зараженности техники. Иногда спросишь у них: «Ну как?», в ответ скажут: «Допустимо, работайте». Но однажды во время работы, как всегда, подходит к нам дозиметрист, поднес свой «миноискатель» к нашему агрегату, посмотрел на прибор. Что-то ему не понравилось, переключив что-то на приборе, снова поднес «миноискатель» к агрегату. Ничего не сказав, ушел. Приходят вдвоем, теперь уже оба подносят «миноискатели», сверили свои приборы, и один из них говорит: «Мужики, отсюда надо уходить, если хотите жить. Слишком высокий уровень». Подхватили свои аппараты и быстренько ушли. Больше их мы в тот день не видели. «Ничего себе, заявочки», - подумали мы с напарником, посмотрев друг на друга. И что в таком случае мы должны делать? Идет непрерывный технологический процесс, в котором задействовано большое количество техники, увязанной в единый комплекс и еще больше людей, работающих в этом комплексе. Останавливаться нельзя по причине быстрого схватывания цемента, что в свою очередь чревато выводом из строя всей нашей системы. Поэтому пришлось продолжать работать до конца смены, несмотря на то, что на душе была тревога. В тот период бушующий и бурлящий реактор, достигнув критической точки, периодически производил более сильный выброс радиации, нежели в обычное время, под который и мы, видимо, попали. Мы продолжали в течение нескольких часов выполнять порученное дело, не желая подводить своих товарищей. После того, как поспешно покинули нас дозиметристы, они по своим каналам доложили об этом «наверх». Там было принято решение о замене всех агрегатов, круглые сутки находящихся на площадке, постоянно подвергавшихся воздействию радиационных выбросов. Наверное, руководству трудно далось решение о замене, а по сути утилизации целой колонны автомобилей (спецтехники) одновременно, но только так было можно сохранить людей и продолжать работы по ликвидации. Когда мы приехали на станцию в следующий раз, то с облегчением обнаружили, что агрегаты стоят другие, «чистые». Работа продолжалась уже на них. В конце нашей командировки мы заметили, что стали появляться автобусы, обшитые свинцовыми листами - для высоких комиссий. Как известно, свинец хорошо задерживает радиацию. Потом стали обшивать такими листами окна административного корпуса, где находились штабы разных служб по ликвидации. Был курьезный случай со свинцом. У нас в команде оказался один молодой, еще не женатый на то время, парень, который заменил отказавшегося от командировки так называемого «товарища». Каким-то образом он раздобыл лист этого свинца и сделал из него себе «трусы». Ребята потешались над ним, глядя на его свинцовые «доспехи», а он только улыбался в ответ. Забегая вперед скажу, что в дальнейшем все у него в жизни в этом плане сложилось благополучно. Он женился, заимел детей.

Еще в первый день нашего прибытия каждому был выдан персональный дозиметр-накопитель, похожий на авторучку, который мы носили в нагрудном кармане. После каждой смены их проверял приданный нам дозиметрист, постоянно находящийся в лагере. Каким-то образом он считывал данные наших накопителей, хотя в дозиметре ничего не было видно вообще, ни шкалы, ни каких-либо других показателей, как бы мы его ни кружили-вертели, пытаясь узнать показание. Что там считывал и писал дозиметрист, нам было не ведомо, и какова была норма, тоже неизвестно. А еще в лагере были медработники. После работы они брали у нас кровь на анализы и следили за изменениями ее состава. До поры до времени все шло своим чередом. Но вот однажды после очередного анализа по лагерю прошел слух, что у кого-то обнаружили какие-то нехорошие симптомы. Наверное, каждый из нас призадумался: «А вдруг и меня ждет такая же участь?»

Вскоре нам объявили, что командировка наша закончилась. Выписали справки, в которых сказано: «... с 4 по 16 июня находился в зоне открытого излучения». Всем поставили дозу от 10 до 11 рентген и отправили домой. Понятно, что не просто так было принято решение заменить нас в столь короткий срок. Наверное, ни один высокопоставленный руководитель не возьмет на себя ответственность эвакуировать раньше времени целую команду специалистов, привезенную за тысячи километров, в разгар разворачивающейся грандиозной операции по ликвидации последствий катастрофы. Значит, мы приняли такую дозу, после чего начинаются изменения в крови. Подтверждением этого являются начавшиеся симптомы у одного из наших товарищей, что и повлияло на решение о замене команды.

Через много-много лет, когда появился Интернет и стала доступна информация, мы узнали о том, что после взрыва было выброшено десятки тонн ядерного топлива, и возник светящийся столб высотой более километра. Мощность выбрасываемого излучения обожгла лес на расстоянии 20 км, и он стал рыжим. Было выброшено огромное количество газа, пыли и различных радиоактивных осколков, и все это оседало на близлежащую территорию. Несколько десятков тонн ядерного топлива еще оставалось в реакторе, в котором все клокотало, кипело, бурлило. Уровень радиации над реактором был свыше 1000 рентген. Если после взрыва радиационное облако накрыло пол-Европы, то можно только догадываться, какова была концентрация радиационного фона на самой станции.

На промплощадке все было заражено, все излучало радиацию. Вот в этих непростых условиях проходила наша работа по укрощению реактора. Это была борьба с очень сильным на тот момент противником, название которому - неконтролируемый реактор. Мы его пытались обуздать, а он нас накрывал всепроникающей «ядовитой» радиацией. Существовала опасность, что из-за сверхвысокой температуры в реакторе кипящая магма может прожечь нижний слой и попасть в резервуар с водой под реактором, а тогда второй, но уже подземный, тепловой взрыв может разнести не только остатки стены и фундамент четвертого, но и от третьего энергоблока мало бы что осталось. А это было бы пострашнее первого взрыва. Для предотвращения такой опасности шахтеры копали тоннель под реактор, чтобы можно было откачать воду и установить охлаждающую систему для понижения температуры. Таким образом, наступление на реактор шло с двух сторон. Шахтеры снизу пытались не допустить повторной катастрофы, а мы сверху старались его блокировать.

Не для парада каждый день одевали нас в новую спецовку. Рассказывали, что когда делали замер кучи нашей спецовки, брошенной перед душевой, то она «фонила» (излучала радиацию) настолько, что ее тут же отправляли на утилизацию.

Каждые полчаса нам нужно было смывать радиоактивную пыль со своих агрегатов.

В период нашей работы ни о каких нормах принятия дозы и речи не было. Ведь не зря же медики были прикомандированы к нам и следили за происходящими изменениями в организме человека в тех условиях. Так что наша доза - начавшиеся изменения в крови. Лишь потом появились нормы и, вполне может быть, что при разработке этих норм были учтены и наши показатели.

Как сейчас стало известно, суточный норматив был установлен в 1,5 рентгена. Но тут есть нюанс. Чем быстрее получена доза, тем больше ее поражающее действие. Из 14 дней, что мы были в Чернобыле, непосредственно на станцию выезжали через день. На вопрос, почему так, был ответ, что на следующий день после нашей работы соответствующие специалисты делают облет на вертолете, смотрят, куда попал раствор, и при необходимости делают корректировку его выхода из трубы. Итак, 1,5 рентгена в сутки за 7 дней по нормативу: выходит 10,5 рентгена. Эта доза указана в справках. Но мы работали по 6 часов. Поэтому 1,5 рентгена на нас «падало» всего лишь за 6 часов, а не за 24 часа, что в 4 раза больше норматива. Это ответ на вопрос, почему нас так быстро эвакуировали.

И вот теперь, когда складываешь все происходящее там на тот момент в единую картину, начинаешь со всей серьезностью осознавать, насколько мы тогда были близки к той крайней черте, за которой начинается непоправимое. Это похоже на ситуацию, когда водителю чудом удалось избежать неминуемого столкновения, и только потом у него начинают дрожать руки и трястись колени. Так и нам сейчас остается только благодарить судьбу, что мы тогда не оказались за пределами этой черты.

Но вот закончилась наша командировка. С момента, как мы уехали, и до возвращения прошло около месяца. Казалось бы, срок небольшой в обычных условиях. Но мы отправились не в турпоход, а в неведомое пространство, туда, где до нас ни в Нефтекамске, ни даже в Башкирии никто не знал, что такое зона открытого излучения.

И немудрено, что дома все это время наши близкие каждый вечер с нетерпением и тревогой ждали новостей из Чернобыля по телевизору, в надежде, не мелькнёт ли родное лицо. Этот месяц казался им бесконечным. Каждый, кто знал, с сочувствием спрашивал у жены, нет ли весточки от мужа. А тут ещё через какое-то время по городу поползли слухи, что трое из уехавших уже умерли. Каково же всё это было пережить нашим женам! И когда, наконец, жена получила от меня письмо, то читали его даже у себя на работе всем коллективом. А вскоре мы сами вернулись домой. Друзья и знакомые спрашивали: что там да как, насколько это опасно? И правда ли, что там дают спиртное для вывода радиации? Сразу отвечал: никакого спиртного - сухой закон. Многие спрашивали не из праздного любопытства, а потому, что военкомат стал присылать повестки. Было понятно, что их отправят в Чернобыль. Что им было ответить на это? Многого мы не знали сами. И все же мы внесли определенную лепту в дело ликвидации последствий этой катастрофы. Что сказать ребятам, отправлявшимся в Чернобыль? Только одно: да, мы там были и вернулись живыми, и что в какой-то степени приглушили реактор, и что после нас, надеемся, будет менее опасно.

Тем временем жизнь продолжала идти своим чередом. Каждый из нас трудился на своих предприятиях, растил, воспитывал своих детей. И все бы хорошо, только с течением времени все чаще чернобыльцам приходилось обращаться к врачам. И вот через некоторое время стали появляться среди них инвалиды. А кто-то даже, к великому сожалению, покинул сей бренный мир.

Конечно, живые всегда чувствуют вину перед ушедшими в мир иной. Особенно прошедшие одно и то же испытание. Поэтому хочется попросить прощения у вдов, чьи мужья, выполнив свой долг, непростительно рано ушли из жизни: «Простите же нас за ваши страдания, за вашу неутихающую боль на сердце, за вашу жгучую тоску по родному и близкому вам человеку». Ведь, отправляясь в Чернобыль, никто не знал, что их ждёт впереди, какая им уготована судьба. А по поводу судьбы вспоминаются слова поэта: «Пускай наносит вред врагу не каждый воин. Но каждый в бой иди. А бой решит судьба».

И мы пошли в этот бой. Судьба распорядилась так, что в битве с невидимым врагом мы достойно выдержали его натиск. Но если даже в тот момент мы его не победили, но наш бой мы все равно выиграли. И пришедшие за нами бой выиграли. И следующие за ними - выиграли. А это значит, что в итоге все вместе мы его окончательно победили.

А упоминавшийся мой напарник - это Садертынов Минзаки Шайхтынович, безвременно ушедший. Когда я прихожу к памятнику и возлагаю цветы, прежде всего имею в виду его. Светлая ему память.

В Интернете есть фильм, называется «Колокол Чернобыля» ВоенТВ, Беларусь, июнь 1986 год. В него попали кадры с нашим участием во время рабочего процесса.