Война детскими глазами

До нас уже долетали вражеские самолёты, и по ночам часто объявляли воздушную тревогу. У нас был большой двор, посреди него жильцы вырыли длинную глубокую яму (это называлось «щель»), перекрыли досками, засыпали землёй и забросали ветками. Сюда мы прятались во время бомбёжек. К нашему счастью, бомбы падали далеко. Тем временем наши войска продолжали отступать. Отца призвали в городское ополчение, а тётю (она была партийная) послали вместе с другими коммунистами и комсомольцами рыть окопы на подступах к городу.

В городе началась плановая эвакуация, предприятия и организации вместе с семьями работников отправляли поездами на восток. Нам тоже предлагали уехать, но мы не могли, потому что ждали возвращения тёти и известий об отце.

Наш город стоял на реке Днепр, через реку был проложен большой железнодорожный мост. Вдруг разнёсся слух, что немцы уже подошли к Днепру, и наши собираются взорвать мост, чтобы помешать им переправиться. Началась паника. Все, кто остался в городе, бросились бежать в противоположную от моста сторону - на вокзал, в надежде, что застанут там какой-нибудь поезд. Побежали и мы с мамой, бабушкой. Мама заранее приготовила два больших мешка с самыми необходимыми вещами и пришила к ним лямки, чтобы удобнее было нести. Один мешок взвалила на спину себе, другой – бабушке, одной рукой схватила мою руку, другой рукой поддерживала бабушку, потому что у неё было больное сердце, и она не могла быстро идти.

Был конец июля или начало августа. Жара. Мы бежали по улицам, а над нами летали самолеты, раздавались пулемётные очереди. Вокруг падали люди. До вокзала уже было близко, как вдруг бабушке стало плохо, она упала, лицо у неё страшно перекосилось. Мы испугались. Мама кое-как привела бабушку в чувство, мы двинулись дальше. Естественно, мешок, который несла бабушка, пришлось бросить. Как потом выяснилось, в нём были документы, фотографии, что-то ещё ценное. Забегая вперёд, скажу, что маме потом пришлось, чтобы получить новый паспорт, пройти специальную врачебную комиссию, которая определяла возраст по зубам, волосам и другим признакам.  

Когда мы добрались до вокзала, там стоял товарный поезд. В вагонах уже было много людей, другие старались туда попасть. Дверь была очень высоко, и нам ни за что не удалось бы залезть. К счастью, около вагона стояли какие-то солдаты (тогда говорили «красноармейцы»), они схватили нас и буквально забросили в вагон. Почти сразу поезд тронулся, и в это же самое время вражеский самолёт сбросил на поезд бомбу. Раздался страшный взрыв. Мы сидели ни живы, ни мертвы, но получилось так, что первые несколько вагонов поезда уцелели, в том числе и наш вагон. Больше нас не бомбили. Был уже поздний вечер, когда мы приехали на станцию Полтава. Нас высадили из поезда и привели в какой-то сарай, где уже сидели люди. В этом сарае мы провели ночь. Наутро нам сказали, что здесь оставаться нельзя, и нас отправят дальше. И тут произошло чудо. Вернее, сразу два. Во-первых, нас каким-то непостижимым образом нашла тётя. Она тоже бежала от немцев. Для нас это было большой радостью, мы на это даже не могли надеяться. Во-вторых – ещё большее чудо! - к нам в сарай забегает мой папа. Как сейчас вижу его – в шинели, на ногах ботинки с обмотками (это была такая солдатская обувь), в руках винтовка с длинным-длинным штыком. Он обнял нас с мамой и сказал, что задерживаться не может, потому что их отряд уходит. Это была наша последняя встреча с отцом. Больше я его никогда не видел. И даже не знаю, когда и где он похоронен. На все мамины запросы неизменно приходил ответ: «В списках убитых, раненых и пропавших без вести не числится».

Нас снова посадили в поезд, и через некоторое время я помню себя уже в каком-то селе (потом я узнал, что это было село Меловатка или Меловатское Воронежской области). Здесь война совсем не чувствовалась. Жили мы в хорошем доме, спали на деревянных лавках. И опять была надежда, что дальше ехать не придётся, что фашистов остановят. Для детей всех возрастов организовали что-то вроде лагеря (дело было летом, школы не работали). Кормили нас много и вкусно. Добродушная повариха всем предлагала «насыпать ещё борща» (это выражение я с тех пор запомнил). Погода стояла жаркая (был всё ещё август). Кругом росли огромные подсолнухи. В селе делали подсолнечное масло, и его запах наполнял воздух. 

Мама и тётя устроились на работу. И тут я заболел корью. Лежал на лавке, в полумраке (считается, что больным корью свет вреден). Бабушка лущила семечки, складывала зёрнышки в спичечный коробок и давала мне – это были мои игрушки. Тем временем обстановка на фронте резко ухудшилась, и нас (приезжих) решили срочно эвакуировать. Помню, ночью мы долго тряслись на подводах по плохой дороге, кругом был лес. Потом оказались в вагоне. 

На этот раз везли нас долго. Куда – мы не знали. Очень далеко от дома уезжать не хотелось. Но все ближние города уже были переполнены беженцами. На больших станциях наш вагон запирали снаружи, чтобы мы не вышли самовольно. Так мы ехали больше двух месяцев. Чем и как мы питались, как вообще жили в этом вагоне – я совершенно не помню, и мы впоследствии никогда об этом не говорили. Когда открыли двери вагона и нас пригласили выходить, был уже ноябрь. Нам повезло – нас высадили в узбекском городе Самарканде. Там в это время года ещё довольно тепло. Иначе нам пришлось бы тяжко без тёплой одежды. Здесь же, на вокзальной площади, стояли арбы (короткие плоские телеги с небольшими бортами), запряжённые лошадьми. Нас рассадили по одной - две семьи на каждую арбу и повезли в разные кишлаки (так называются узбекские и таджикские деревни). Нас и ещё одну семью увезли километров за 40 от города. Привезли на место ещё затемно (ночи там длинные). Ничего не чувствуя от усталости, мы улеглись спать. Наутро обнаружилось, что мы находимся в маленькой кибитке с земляным полом, а рядом с ней – кладбище. Да-да, самое настоящее. Только не такое, как у нас. Могилки выглядели как небольшие холмики без памятников и оград, и само кладбище тоже ничем не огорожено. Всё это заросло редкой сухой травой, ни зелени, ни деревьев нет. Метрах в 50 от нашей кибитки стояла вторая такая же. В ней поселили наших соседей с поезда. У них было двое мальчишек моего возраста. Мы принялись обследовать местность и обмениваться немногими услышанными словами на местном языке, совершенно не понимая их значения – словом, развлекались, как могли. Ни людей, ни домов не было видно. Мы находились на пригорке, внизу на некотором отдалении видна была небольшая быстрая речка, на берегу росли трава и деревья. Потом мы увидели, что несколько человек гонят по берегу стадо. Эта картина мне часто вспоминается. Взрослые между собой удивлялись, что вот уже скоро зима, а всё ещё тепло. Помню – есть было нечего, мама пекла какие-то лепёшки из жмыха. Не знаю, что это такое, только есть их я не мог, хотя был голоден. Мама для меня где-то достала муку из джугары (это такой злак вроде кукурузы, только зёрна белые, круглые, как таблетки, и растут не початками, а гроздьями). 

Долго ли мы там жили – не знаю. Только из этого кишлака мы перебрались в другой - ближе к городу. Туда хотя бы привозили из города хлеб. Нам с бабушкой выдавали по 300 граммов на день. Мама и тётя работали в колхозе, и им полагалось по 500 граммов. Свою порцию я съедал по крошке и не наедался. Зато, когда мама утром, уходя на работу, будила меня и совала мне в рот свой кусок хлеба, я старался откусить побольше и долго чувствовал себя сытым. Хлеб привозили с перерывами, иногда сразу за несколько дней, и тогда я объедался до рвоты. Ещё давали кислый творог. Поначалу это была вся наша еда. Недалеко от нас был большой колхозный сад, я собирал там абрикосовые косточки, колол их, и мы все ели зёрнышки. Потом в колхозе стали выдавать крупу. Только не было соли. Помню, однажды мы сварили кукурузную кашу, она так аппетитно выглядела, мы вокруг неё стоим, а есть не можем - она совершенно несолёная. За солью приходилось идти за несколько километров в город.

Жили мы у одной таджикской семьи в летней кухне. Такой маленький домик с глиняными стенами и земляным полом. В стене было большое окно. У хозяев двор был огорожен, а наша кухня стояла снаружи, и по ночам вокруг нас бродили шакалы. Помню ярко освещённый луной двор и морду шакала, заглядывающего к нам в окно… Хозяева относились к нам хорошо, меня иногда приглашали к себе в дом и угощали. Помню такую картину: вся семья сидит вокруг большого стола, под столом вырыта яма, на дне которой тлеют угли. Мы сидим на краю ямы, свесив ноги. Другого отопления в доме нет. Впрочем, его и не требовалось: морозов не было, иногда падал редкий снег и сразу таял. Зима пролетала незаметно. Днём я бегал с местными ребятишками и быстро научился разговаривать по-таджикски. Иногда ходил с мамой на работу. Работа была разная: посадка и обработка табака, кормление шелковичных червей, уход за виноградниками. Самое яркое воспоминание - когда маму назначили сторожем при колхозном винограднике. Он занимал огромную площадь. Я ходил по нему в поисках самой большой кисти. Вот уж тогда я наелся винограду! 

Тем временем мне уже шёл девятый год, а в кишлаке, да и во всём районе, не было русской школы. Тётя пошла в город и устроилась на чаеразвесочную фабрику, сняла комнату. Мы переехали в Самарканд. Это было в конце 1943 года. Через некоторое время умерла бабушка. Мама и тётя уходили на работу, а меня запирали одного. Днём мама приносила мне обед из столовой и газету «Комсомольская правда». Читать я научился ещё в пятилетнем возрасте. Тётя до войны работала в городской редакции и каждый день приносила домой газету, я расстилал её на полу и ползал по ней, разглядывая картинки и «закорючки». Бабушка показала мне буквы, и я стал читать вслух заголовки, сначала слева направо, потом справа налево, чем очень смешил взрослых. Постепенно научился читать и мелкий шрифт. Так что к началу войны я мог уже довольно сносно разбирать текст. А уже здесь, в Самарканде, бабушка, пока была жива, учила меня писать, у нас были ручка с пером и чернила. Теперь у меня была уйма времени, чтобы совершенствоваться в этом, тем более, что больше заняться было нечем. Потом тётя стала приносить с фабрики обрезки упаковочной бумаги, и я начал потихоньку переписывать газету. Сначала получалось очень плохо, но постепенно дело пошло быстрее, и настало время, когда я успевал за день переписать всю газету, от первой строчки «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» до последней – «Редакционная коллегия». Нетрудно догадаться, что почерк у меня был ужасный. Зато в дальнейшем я никогда не делал ошибок в словах, и все диктанты писал на пятёрки, хотя не помнил никаких правил... 

Начало. Окончание в ближайшем номере газеты.