+25 °С
Дождь
Зарисовка
24 Мая 2021, 04:55
Отчество
Катя убрала после завтрака на кухне, вытерла пыль в зале и вымыла руки. Ещё раз заглянула в спальню к маме – так по всеобщему согласию домочадцев она называла свою подопечную, пожилую даму. Та спокойно лежала в своей постели и смотрела телевизор. Можно немного подышать во дворе, пока не стало жарко.Через стеклянную дверь Катя увидела двух полицейских в белых перчатках и белых фуражках. Оба стража были вооружены автоматами. «Почему туристическая полиция вооружена?» - успела подумать Катя. Тут же поняла, что гости направляются именно к их входу. Пришли за ней.
Всегда хладнокровная и выдержанная, Катя ничем не проявила страха. Знаками и несколькими греческими словами попросила разрешения зайти в дом, чтобы предупредить старую хозяйку о своём отсутствии. Обычно она по утрам уходила за покупками, поэтому проблем не возникло. Пожилая воспитанница улыбнулась Кате и махнула рукой:
- Эудакси, педи му! (Хорошо, детка! – перевод с греч.)
Высоко держа кудрявую чёрную голову с проседью, привычно поджав губы, Катя спокойно шагала по тротуару. Она была так хороша сейчас в своём достоинстве – статная, смуглая, углублённая в себя. Полицейские не опускали дула автоматов: так положено. Прохожие смотрели на Катю и её сопровождающих без удивления: жители Ираклиона видели всякое.
В кабинете, куда препроводили женщину, её встретил знакомый офицер. В прошлый приезд Катя нелегально осталась на Крите, и именно ему пришлось заниматься её делом. Он хорошо запомнил эту пожилую женщину, сильно отличающуюся от обычных нелегалок – нянь, домработниц, уборщиц. В ней подкупали честность и вера в то, что человек всегда поймёт человека. Так и случилось. Совместными усилиями им удалось урегулировать её статус, и расстались обе стороны довольные друг другом.
- Катя, это ты! - сказал он без улыбки. – Что на этот раз?
Один из конвоиров быстро доложил: при оформлении визы, уже гостевой, в документах не проставили отчество женщины.
В это мгновение у Кати что-то кольнуло в сердце. Растерянность, когда без всяких разговоров полицейские просто велели ей идти с ними, стыд оттого, что под конвоем шла по оживлённым улицам, внезапно сменились страшной болью в душе. Здесь, за несколько тысяч километров от родины, люди из совершенно иного мира вдруг напомнили об отце!
Она задохнулась от неожиданности, но овладела собой и выпрямилась.
- Отца своего я не знаю, - сказала она неторопливо. – Я сирота, осталась грудным ребёнком, когда он ушёл на фронт. Выросла без отца, без ласки и заботы мужской. Мужа тоже потеряла, без товарища осталась в этой жизни. Вот приехала к вам, чтобы помогать старой женщине, ухаживаю за ней. Какое хотите отчество можете написать, мне всё равно! А по документам я – Петровна.
Она говорила ровным и спокойным голосом и казалась совершенно бесстрастной. Но чёрные глаза и тонкие губы выдавали страшное душевное волнение. Это несоответствие голоса выражению лица потрясло офицера. Он молча выслушал, помедлив, бросил сотрудникам несколько фраз. Два молодых полицейских взглянули на женщину с сочувствием. Тут же дали подписать несколько листов и попрощались. Один из сопровождавших открыл перед ней дверь и вежливо кивнул. Женщина прошла до уличной скамейки и присела.
Как ни хотелось Кате не думать о прошлом, волнующие мысли нахлынули. Это были, конечно, не её воспоминания – мамин рассказ.
Катя родилась в августе 1941-го. Уже без отца. Его, как и всех военнообязанных мужчин деревни, призвали сразу, с началом войны. Новобранцев обучали в Тоцке, в лагерях. Мужчины передали на родину весточку: через пару месяцев их отправят на фронт. И если смогут, пусть жены приедут с ними повидаться. А отец прислал ещё письмо, в котором просил: «С детьми я простился, но маленькую не успел увидеть. Знаю, нелегко тебе будет с грудным ребёнком в дороге. Но прошу тебя, Фаина, привези, покажи мне Катю! Увидеть хочу малышку…».
И Фаина решилась ехать – подруги помогут.
Солдатки собрали что могли, хотелось накормить мужей домашним. У кого-то было вяленое мясо, ягодная или яблочная пастила, сало, солёный гусь или утка. Голода люди пока ещё не знали. Напекли хлеба, пирогов, пристроили детишек и сели на поезд с ближней станции до Тоцка. В сорок первом паровозы тянули свои вагоны медленно. С волнениями, разговорами, нетерпеливым вглядыванием в грязное вагонное окно, доехали.
Объятия, первые слёзы и смех – шумно началась встреча двух десятков человек. Постовые с завистью смотрели на счастливых сослуживцев.
О встрече с мужьями женщины рассказывали одинаково:
- Господи, а исхудал-то мой как! И в чём только душа держится?
И начинали плакать. Это уж потом, после войны, Катя читала, что «этот лагерь давал только что оторванным от родного дома парням хорошую солдатскую закалку, умение переносить трудности и воевать в сложных условиях». Читала и тоже плакала: вспоминала, как мать передавала смущение и стыд солдат, вчерашних мужиков, когда они не могли удержаться от голодного порыва и яростно набросились на привезённую снедь. Понимали, что самое вкусное и сытное вывезли из запасников их верные жёны, и совестно было им, но неудержимо хотелось есть.
А жены… Молодые невестки и бабы с тремя детьми были равны здесь. Все одинаково жалостливо-любовно смотрели на своих мужей. Любимый, нелюбимый, верный, беспутный ли был муж, здесь он был Солдат. И никто не знал, увидятся ли они ещё раз.
Рассыпались прямо на желтеющей сентябрьской траве цветные платки и юбки вперемешку с защитными одеждами солдат – такого количества гостей лагерь принять не мог, устроились на земле за забором. На счастье, стоял погожий день – бабье лето.
Потихоньку обозначились семейные пары, пошли вопросы, тихие разговоры, кое-где вспыхнул смех. Самые юные умудрились сбежать от чужих глаз, вот эта задача была трудной!
Курносый Витёк провожал маленькую жену Надьку совершенно счастливый, а она, хоть и краснела, без конца гладила его по стриженой голове. Только когда стало ясно, что вот она, минута прощания, настала уже, - только тогда молодые окончательно поняли: расстаются.
Солдаты по команде вошли на территорию лагеря, женщины поспешили на поезд. Надька уже наливала голубые глазки слезами, но тут её хорошенько толкнула локтем Варвара:
- Надька, помни!
Женщины подобрались, поправили заплечные мешки, почти пустые после свиданки. На глазах посуровели, подтянулись: перед станцией клятвенно обещали своей верховодке, смелой Варваре, не реветь при прощании.
- Мы, девки, дома остаёмся, у нас дети и старики на руках. А мужьям нашим завтра в путь. Что их там ждёт – неведомо. Нехорошо нам сопли свои и слёзы показывать – разжалобятся, размякнут. Им сейчас сила нужна! Какой он солдат, если жену в слезах будет вспоминать, о детях думать, сумеет ли плакса-мать их накормить? Смотрите, чтоб ни слезинки мне не проронили! Пусть наши мужики со спокойным сердцем воюют, в надеже на нас будут.
Не плакала ни одна. Только вот оглядываться – оглядывались. А Надюшка не выдержала и побежала обратно к своему Витьке, и он кинулся за ворота, хоть и запрет был строжайший – не переступать черту лагеря. Обнял махонькую жену крепко, словно знал: родится через девять месяцев у них курносый Ванюшка, которого в деревне ласково будут называть Тоцкий.
А месячная Катюша мирно спала на руках матери. Она успела получить и отцовский ласковый взгляд, и запах его махорки, и колючие поцелуи. Ничего не понимая, вобрала в себя память о своём отце, о роде – непередаваемое и необъяснимое, важное, кровное.
Фаина никогда не рассказывала дочери подробностей этой встречи с мужем. Не принято было в деревне делиться бабьим с дочерями. Только одно вспоминала:
- Петро силком мне в котомку положил три кусочка хлеба. И сахара три куска припас: «Скажешь, отец гостинца прислал».
И всю жизнь, пока ещё живы были вдовы и несколько жён фронтовиков, участниц этого маленького путешествия, Катерина по словечку, по грустной улыбке, по намёкам восстанавливала в голове эту историю. Ей всегда виделась та недолгая, но трудная и важная дорога по степи. Отсчёт своей жизни вела именно с этих трех дней – туда, неполный день у лагерей, обратно в деревню.
Ни одного письма не пришло от отца, только похоронка. Катя сегодня уже намного старше, чем была её мама в тот год.
…Над Ираклионом уже высоко стояло солнце. Мимо шли люди, фотографировались туристы, слышались крики играющих детей.
Катя поднялась. Её ждала названая мама, добрая старая женщина, чьи дети отнеслись к Кате с такой почтительностью и заботой, что она через год вернулась по их просьбе, снова стала компаньонкой девяностолетней Атанасии.
Россиянка легко справлялась с несложными обязанностями, радуясь каждому дню на благословенном острове. Домой не хотелось. Радуясь тому, что может помочь деньгами сыну и невестке, может наслаждаться чудесным климатом и морем, вкусной едой и солнцем, Катерина почти забыла тяготы повседневной жизни в России.
И теперь с трудом переводила дыхание, которое перехватило ветром с родины – с запахом ковыльной степи, полыни и спелого зерна. Снова резко потянуло туда, где осталось её сиротское детство – в суровую Россию, за которую погиб незнакомый ей отец.
Изображение Ben Lescure с сайта Pixabay
