Старухи с нашей улицы

Чтобы помогать матери, наши родители купили старенький домик рядом с ней. Через калитку мы легко могли перейти из нашего двора в бабушкин. Там было интереснее, чем у нас. Во-первых, через решётчатые ворота и калитку бабушкиного двора просматривалась улица, а из нашего нет. Во-вторых, от её ворот до самой двери были положены большие белые камни – эта дорожка по-своему украшала двор. И третье – в бабушкином дворе стояла сарайка, по-татарски абзар, где обитали корова без имени и голов пять-шесть овечек, а ещё куры. У нас опять-таки никакой живности не было. Ещё не забылись в районе недобрые времена, когда не только скотину, но и каждую яблоню в саду облагали налогом. Отец, будучи коммунистом и сельским интеллигентом, не ратовал за своё подворье, мама тоже работала в райздраве допоздна, часто выполняя ещё общественную работу. А бабушка по старой памяти содержала маленькое хозяйство, частью по привычке, а частью из некоторой крестьянской гордости.

Вечером она, подоив корову, приносила пол-литра молока в стеклянной баночке. До сих пор удивительно, почему эта банка была такой маленькой. Нас, внучек, бабка всё-таки любила, но прижимистость и строгость укоренились в ней с рождения.

Ночевать к бабушке мы ходили охотно. В уюте её единственной комнаты, перегороженной досками на «кухню» и «спальню», провели много мирных и счастливых часов. И если летом ночёвки проходили незаметно, то зимой это были долгие и наполненные разностями отрезки времени.

Чуть ли не каждый вечер у бабушки посиделки. Такова давняя традиция татарских деревень: вечерами женщины собираются поочередно друг у друга, чтобы за разговорами скоротать вечер и связать носок-другой или варежку. Поскольку наша бабушка живёт одна, чаще всего соседки приходят к ней. Нередко бывают товарки с других улиц. Сегодня тоже ждём кого-нибудь.

Я разуваюсь, и бабушка тут же ставит мои валенки высоко на печку. Если я с улицы, туда же отправляются и носки с мокрыми варежками. К слову сказать, белейшие шерстяные носки и варежки она вяжет нам самолично и дарит торжественно, в глубине души гордясь их белизной. Так отбелить шерсть могут не все бабушки!

Бабушка ставит самовар. Это уж обязательно. Нагнувшись, выглядывает в окно:

- Сейчас придёт… Нахар, кусок хлеба в сумку сунет и придёт, - беззлобно комментирует она ожидаемое появление давней приятельницы.

Рахима шествует неторопливо, занимая половину прохода в калитке. Она широкая, тяжёлая и абсолютно невозмутимая. В руке, как и предрекала бабушка, чёрная сумка то ли из брезента, то ли из сверхпрочной грубоватой кожи – такие сумки для хозяйственных нужд есть у любой уважающей себя старухи на нашей улице. А ещё почти у каждой есть «жикыт» – плюшевая жакетка, приталенное подобие нынешней куртки, длиной чуть ниже пояса. Их стали привозить из далёкого Ташкента, и эти жакеты в одночасье стали страшно модными именно у нашей категории бабушек.

Соседка пришла, разумеется, в простой телогрейке – «куфайка» называлась она у нас. Жакету своё, праздничное время!

Кроме большого ломтя домашнего хлеба в сумке у Рахимы обязательно лежит рукоделье – начатый шерстяной носок. У неё пять сыновей и одна дочка, старшие давно семейные, так что детей и внучат надо обеспечить тёплыми вещами. Попозже заходит ближняя соседка Хусни, тоже с вязаньем. Только теперь понимаю, почему наша бабушка и пряла, и теребила овечью шерсть, а гостьи приносили вязанье – из скромности и нежелания стеснять хозяйку. Ведь от шерсти много сора и грязи, да и запах тяжёлый в доме останется. А хозяйка вправе делать что хочет, её дом.

Чай бабушки пьют долго и обстоятельно, с разговорами, смешками. Надо сказать, что наши соседки ещё и сватьями приходятся друг другу: маленькую проворную Флюру тётки Хусни взял замуж весёлый крепкий Фадис, четвёртый сын Рахимы.

Затем гостьи устраиваются с работой поодаль от стола, а бабушка сегодня не работает. Она достаёт пожелтевшую старинную книгу Коран и начинает читать. Удивительное дело – она единственная из всех знакомых нам старух умеет читать на тюрки. Вязь старинного алфавита кажется загадочной не только нам с сестрёнкой, бабушкиным товаркам тайны книг также неподвластны. Гордится слегка наша бабушка, открыто демонстрируя своё превосходство над тёмными подругами. Сегодня она читает отрывок об Ибрагиме, который ради своей веры в Аллаха был готов принести в жертву собственного сына:

- Он сказал: «Сынок мой! Поистине, я видел во сне, что закалываю тебя. Поразмысли, что ты думаешь (об этом)?» Он сказал: «Батюшка мой! Сделай то, что тебе велено. Если Аллах пожелает, ты убедишься, что я буду терпелив». Когда они оба покорились (Аллаху), и он уложил его (сына) на бок, Мы воззвали к нему: «О Ибрахим! Ты оправдал сновидение». Воистину, так Мы воздаём творящим добро. Воистину, это и есть явное испытание. Мы выкупили его (сына Ибрахима) великой жертвой» (Коран, 37:99-107).

Бабушка читает достаточно громко и внятно, подруги слушают. Облегчённо вздыхают, когда бабушка доходит до места, где вместо мальчика на заклание господом подложен барашек. Сколько уже раз слышали эту историю, но переживают всё равно. А для меня всё как сказка. Это же книга! Книги читаются для интереса, развлечения.

Потом бабушка поёт духовные песни, которые я позже не слышала никогда в жизни – она называет это «говорить салават».

- Жингэчэй, правду ли говорят, что как только последний человек с кладбища уйдёт, так сразу к покойнику спускаются архангелы с вопросами? – боится Хуснижихан.

 - Там уж всё узнаешь сама, – резонирует её сватья. – Как ответим, так и ответим. Уразу надо соблюдать, пять раз намаз читать…

Затем речь идёт о рубашке или платье, в которой человек отдал богу душу:

- Вот эту рубашку надо просить на память о покойнице, чтобы тебе лёгкая смерть досталась! – уверено говорит бабушка. - Это и память, и как будто защита.

Я давно уже лежу в постели, подо мной большая перина, а под головой ястык – поменьше, размером в две подушки. Они обволакивают мягкостью, лежишь в них, как птенчик в гнезде. Но от бабушкиных слов мне становится не по себе. Только что мелодично звенел её приятный голос – она так красиво пела хвалу Аллаху. И вдруг эти печальные темы… На ум сразу приходит кладбищенская ограда, возле которой мы летом пасём телёнка, за ней высокие берёзы, с верхушек которых, громко каркая, слетают огромные вороны. Смерть. Она наступит же когда-нибудь!

Чтобы отвлечься от неприятных мыслей, разглядываю «ковёр» на противоположной стене. Над узенькой девичьей кроватью, где до замужества спала тётка, висит это чудесное произведение неизвестных художников-ремесленников. Неведомый материал, скорее всего просто толстый картон, пропитанный масляной краской до крепости жести, размером примерно метр на два, уместил на своей скромной площади горы в белых шапках, безмятежно голубой морской залив с изысканными кипарисами по берегам, далёкие белоснежные дворцы. А прямо рядом со мной – руку протяни – сидит то ли на берегу, то ли на камне сказочная красавица, кокетливо опустив одну ножку в воду, и смотрит чарующим взглядом. От видимой части ступни расплываются игривые круги, девушка едва приметно улыбается карминовыми губами. Точно такой же карминовый карандашик есть у нашей тётки: собираясь с подругой на танцы, она немного слюнявит его и рисует им губы, становится недосягаемо красивой и чужой.

Можно сколько угодно фантазировать, разглядывая детали этой прекрасной картины, на которой художник почти сумел соблюсти перспективу. Да, знаю, это юг! Таинственный, но близкий. Пахнущий неведомыми цветами и пряностями. Моё сердце уже готово принять его – слыша песню о Тбилиси, внимая разговорам ташкентских бабушек, приехавших к соседке…

Тем временем соседки, благостно умиротворённые слушанием духовного, уходят. Бабушка гасит свет и ложится ко мне. Она долго читает молитву, плюет вокруг себя и меня на шайтанов, чтобы не мучили нас во сне, и засыпает, похрапывая. Теперь я точно в безопасности!