Лужайка моего детства

Автор: Рафис НУРТДИНОВ.

На южной окраине нашей деревни, где протекает речка, про которую у нас говорят: «воробью по колено», была у нас любимая лужайка. Ровная, с мягкой травкой. В послевоенные годы там мы пасли гусят, защищая от назойливых коршунов. На речке находили места поглубже для купания и ловли пескарей. Бывало, в солнечную погоду, набегавшись на лужайке, ложишься на спину и ищешь жаворонка, поющего так высоко, что не сразу и заметишь. Думаешь, и нам, людям, уметь бы так летать и петь, удивляя всех, кто на земле.

Там, где кончается лужайка, на небольшой горке – колхозная мельница. Нас туда не пускают, но мы через открытые ворота наблюдаем, как крутит большое колесо двигатель. Говорят, он немецкий. Нам кажется, он пахнет вкусно мазутом. Нравится и запах дыма, выходящего из толстой трубы громкими хлопками.

В соседней комнате побольше мельничные жернова – это огромные каменные круги – с грохотом перетирают зерно в муку. Какой там вкусный запах мучной пыли, словами не рассказать.

Да, чуть не забыл, в эту мельничную комнату мы заходим во время ремонта каменных кругов. Говорят, от такой работы изнашиваются у них зубы. Дяди точат их тяжёлыми молотками. Нас больше всего интересует пыль, осевшая на стену. Она наполовину мучная. Ладошками собираешь её, потом языком слизываешь. Вкусно! Мельники шутят: «После вас и стены мыть не надо!»

Ещё одно интересное для нас место – недалеко от нашей лужайки, на берегу реки, стоит сушилка для зерна. Этот большой по деревенским меркам дом построен над глубокой канавой у реки. Пол этого «дома» сделан из металлических сеток. На этот пол тонким слоем расстилают зерно, а на дне канавы зажигают костёр. Не скрою, нам перепадал не только вкусный запах пережаренной пшеницы, но и обгоревшие из-за недосмотра сушильщиков зёрна.

Приехав в деревню, конечно, в первую очередь пошёл на лужайку. Всё, что описывал, я вспомнил, но не увидел. Лужайка перерыта так, как будто всё это результат бомбёжки. Уничтожили такую природу в мирное время. Под нашей лужайкой, оказывается, был толстый слой торфа. Жители нашей деревни всю жизнь страдали без дров, у нас поблизости нет леса. Односельчане, работавшие на торфоразработках в Московской области, решили открыть это дело и у себя. Все занимали участки и добывали торф и зимой, и летом. В разговорах так и говорили: «Я пошёл на шахту». Старинная деревня (ей уже 450 лет) перешла на торфяное отопление, над деревней зимой и летом стоял синий туман и непривычный для деревни запах торфяного дыма.

Мало приятного, но мои односельчане были рады и этому.

Более смелые ездили собирать сухие ветки черёмухи и ивы в двадцати километрах, но они не наши, некоторые жители той деревни иногда выходили на дорогу с топором – «собирать дань».

Проблему с топливом решали, заготавливая «дрова» из навоза. После завершения весенних полевых работ делали кирпичи из накопившегося за осенне-зимний сезон навоза. Эта работа проходила с участием всей родни и соседей. Обязанность детей – вывозить готовые сырые кирпичи на место сушки.

Перерыв на обед совпадал с передачей концерта по радио. Мы тоже пытались занять место поближе к чёрной тарелке репродуктора.

Но эта работа выходила другим боком для огорода – он лишался удобрения для выращивания картофеля – не второго, как иногда принято говорить, а единственного тогда «хлеба».

По случайному совпадению, в день моего приезда разбирали старое здание школы, где я учился в начальных классах. Эта школа была построена из брёвен двух мечетей, разобранных в годы борьбы с религией. И служитель мечети, и директор школы, открывший в начале прошлого века советскую школу в нашей деревне, были репрессированы. Их дальнейшая судьба неизвестна. Теперь ученики занимаются в новом двухэтажном здании. Именно там отметили ученики и взрослое население деревни столетний юбилей школы.

Огорчает, что старые дома, у которых хозяева ушли из жизни, стоят в полуразрушенном виде. Поэтому не украшают деревню даже новые, высокие каменные дома, построенные молодым поколением, заработавшим деньги в «Газпроме» или «Роснефти».

Уже нет колхоза, на полях работают приезжие работники частных предприятий на новых, мощных иностранных тракторах и комбайнах.

Встретил одноклассника, мы с ним в первом классе учились вместе. Поинтересовался судьбой нескольких одноклассников, которых я помню. Он ответил: «Я их проводил уже на гору». Я знаю – там кладбище нашей деревни. Там вся моя родня.

Постоял у дома, который построил папа будучи уже пенсионером. Брёвна пилить для обновления старого дома (он уже совсем покосился) ездили мы втроём: папа и мы со старшим братом. В лесу у меня порвались китайские полукеды. После зашил рваное место белой крепкой ниткой и поехал учиться в университет. С новыми друзьями поработали на разгрузке цемента на Волге, и я купил себе ботинки. Отцовский дом ещё стоит, мне сказали, что там живёт бездомная бабушка. Перед домом рос высокий тополь. Там всегда был скворечник, весной устраивали себе жилье грачи. Мне всегда хотелось, несмотря на строгий запрет родителей, лазить на это дерево. Этого дерева уже нет. Или упало от старости, или кто-то спилил, никто не знает. Много времени прошло.